EN|RU|UK
 Суспільство
  13719  22

 "Мені хотілося розуміти все, що він пережив: про що думав, коли усвідомив, що помре - це ж була не миттєва смерть", - спогади сім'ї загиблого під Іловайськом добровольця Максима Сухенка

В.Ясинська

Коли Макс йшов воювати, кричати і сваритися з ним було марно, знаючи його характер, я розуміла, що це ще більше б його підштовхнуло. І він мені говорив, щиро так, без пафосу: "Ти розумієш, що якщо зараз їх не зупинити, то сюди прийдуть козачки і ґвалтуватимуть наших дочок?"

15 сентября 2014 года миссия "Эвакуация-200" эксгумировала тела шестерых украинских бойцов. После расстрела наших войск во время иловайского "зеленого" коридора их собрали жители хутора Горбатенко (Донецкая область. Район города Иловайска) и похоронили в одной братской могиле на местном кладбище.

 "Как-то нам позвонили знакомые афганцы, с которыми мы в июне-июле 14-го года возили помощь, в том числе и батальону "Миротворец" на передовую", - рассказывает один из членов миссии "Эвакуация-200" Павел Нетесов. "Сказали, что получили информацию, мол, на хуторе Горбатенко есть наш мертвый в подвале. Мы туда поехали. Познакомились с председателем хутора. А это маленький населенный пункт – домов 12, не больше. И она рассказала о братской могиле с нашими бойцами, а именно, как потом удалось установить: Вовченко Олегом из батальона "Херсон", Виктором Шолухой из "Свитязя", Лешей ГораемРомой Набеговым и Вячеславом Катричем из "Миротворца", а вот тем самым мертвым в подвале оказался Максим Сухенко - тоже боец "Миротворца", младший сержант милиции, киевлянин, участник Майдана. У Максима осталась жена и две дочери.

Мені хотілося розуміти все, що він пережив: про що думав, коли усвідомив, що помре - це ж була не миттєва смерть, - спогади сімї загиблого під Іловайськом добровольця Максима Сухенка 01

Я познакомилась со Светланой, Марией и Лелей Сухенко осенью этого года - пришла к ним в гости, чтоб послушать, а потом написать одну из тысячи историй о семье, которая осталась без мужа и без папы.

Мені хотілося розуміти все, що він пережив: про що думав, коли усвідомив, що помре - це ж була не миттєва смерть, - спогади сімї загиблого під Іловайськом добровольця Максима Сухенка 02

МАРИЯ, 13 ЛЕТ

Мне было 10 лет, когда это случилось, а моей сестре Леле 8. Тато нас с сестрой называл "гаврозаврики". Не знаю почему, может, потому что я любила изучать динозавров и их историю. Тато очень любил отдых на природе. Мы туда все вместе ездили. Мне это нравилось. Сейчас мы не ездим так, с папой было проще это организовать. Он любил готовить. А еще он хорошо знал химию и любил всякие эксперименты ставить. И мама ругалась, потому что все было в маленьких дырочках - и паркет, и клеенка на столе от его экспериментов. Я теперь тоже потихоньку их повторяю. Папа был хоть и строгий, но щедрый. Часто конфеты приносил, когда шел с работы. А еще спокойный и справедливый. Я на него очень внешне похожа, но и в характере, наверное, что-то есть тоже. И сейчас мне не хватает вот этой его строгости, он как-то умел все уравновесить.

Когда тато уезжал на войну, мы были на море, правда, я не знала тогда, куда именно он поехал, и не понимала, что это так страшно – подумала, ну, уехал и уехал, вернется ведь. А потом как-то маме позвонили и что-то сказали, мы как раз дома все были, она начала реветь, метаться по квартире, я ее спросила, что такое, но она не сказала. А позже сообщила, что, возможно, наш папа погиб.

Когда он пропал, у нас началась паника. Его долго искали, но потом однажды куда-то вызвали бабусю, маму тата, и мою маму. Оказалось, они ходили на опознание тела. Но к тому моменту, когда его нашли, я многое уже поняла: как это теперь повлияет на жизнь, что, как раньше, уже не будет. А потом еще больше начинаешь понимать, насколько это ужасно, но со временем понемногу миришься.

Нам его друзья уже после похорон рассказывали, что тато чуть ли не первым хватался за оружие. Он любил все, что с ним связано, потому что занимался страйкболом. У нас до сих пор дома есть станок для патронов, они пустые, как хлопушки. В общем, это было его хобби. А еще они про тот "зеленый" коридор тоже говорили. Один из них, Рома, вспоминал, что когда в кабину их машины залетела граната – все из нее начали выбираться, а папа был прикрывающим – и его ранило. Помню, что говорили о поле с подсолнухами и о том, что они там, как зайцы, бегали, а их техникой давили.

После его смерти у меня все внутренне поменялось и отношение к людям тоже - теперь я понимаю, какими они бывают жестокими. И мама тоже изменилась. Я думаю, что если бы папа был жив, она бы была другой, а так ей самой тяжело, а еще есть мы. Но у меня есть близкая подруга Даша, с ней я могу поделиться всеми своими переживаниями.

Я храню всякие папины вещи в шкафчике у себя в комнате: страйкбольные гранаты, пульки, какие-то еще военные штучки – открывалка, карманная пилка, складной нож, грелки для рук, компас, зажигалки. В общем, то, что у него было. Мама как-то хотела там навести порядок, но я сказала, что нет - это мое.

Сейчас я считаю, что он принял правильное решение – ведь шел защищать свою страну. Я позже осознала, насколько это все серьезно, что это наша земля - и мы должны за нее бороться. Не хочется ее просто так отдавать. Но все равно, если бы он уходил на фронт сейчас, я бы сказала что, та ну его, харэ, оставайся дома, пап.

Мені хотілося розуміти все, що він пережив: про що думав, коли усвідомив, що помре - це ж була не миттєва смерть, - спогади сімї загиблого під Іловайськом добровольця Максима Сухенка 03

ЛЁЛЯ, 11 ЛЕТ

Извините меня, я хочу плакать….

Я помню, как он попросил меня маму позвать, чтоб она сделала кофе. Он тогда играл в компьютерные игры, какие-то войнушки, танчики, а я смотрела. И он всегда выигрывал. Просто это был предпоследний день, перед тем, как он ушел. Еще я помню, как он меня фотографировал, а я спала, а потом показал мне, что нарисовал на моем фото в телефоне рожки.

Он очень хорошим был, добрым. Иногда строгим. И когда уезжал, я вообще не понимала куда. А потом помню, что вернулась из музыкальной школы, а мама сказала, что папы уже нет… Я мало что помню с того времени, но я чувствую, как мне его сильно не хватает. Его присутствия. Мне даже снилось, что он заходит в комнату, а я его крепко обнимаю – и он стоит в военной форме, а я плачу. И как-то снилось, что он просит, чтоб я маму звала кофе делать. У меня рубашка от папы осталась. Но я ее не хочу надевать, ведь она большая, буду, как маленькое привидение, но это память о нем.

Я радость ни в чем не нахожу, ну, разве что в друзьях, в маме, в кошке. У меня есть лучший друг Аня. Она все может выслушать, но на эту тему я не хочу даже с ней разговаривать, а то начинаю плакать.

Я о многом мечтаю, но понимаю, что это не сбудется, потому что папу уже никогда не удастся увидеть. Теперь я понимаю, куда он ушел, но почему - я до сих пор не знаю. Он просто уехал и не вернулся.

 Мені хотілося розуміти все, що він пережив: про що думав, коли усвідомив, що помре - це ж була не миттєва смерть, - спогади сімї загиблого під Іловайськом добровольця Максима Сухенка 04

СВЕТЛАНА

Когда это все случилось, девочки по-разному восприняли: Мария закрылась, а с Лелей мы могли сидеть тут плакать вдвоем.

Детям тяжело. Я помню, как священника пригласила освятить все в доме - и он сказал, что дети еще не понимают до конца, что их постигло. А я, когда он ушел, села и подумала, что действительно – это ведь на всю жизнь, теперь они лишились и защиты, и опоры. А сама я старалась отвлечься, забивая жизнь какими-то делами: то оформлением разных документов в связи с гибелью Максима, то наследством, то еще чем-то.

Когда Макс уходил воевать, кричать и ругаться с ним было бесполезно, зная его характер, я понимала, что это еще больше бы его подтолкнуло. И он мне говорил, искренне так, без пафоса: "Ты понимаешь, что если сейчас их не остановить, то сюда придут казачки и будут насиловать наших дочерей?"

Максим был в "Миротворце". Погиб в Иловайске. Он месяца два ходил по этим добровольческим батальонам, но выбрал МВДшный - сказал, что сделал это с практический точки зрения, что там есть страховка. Я еще тогда помню в шутку с ним говорила, а если убьют? А он так, смеясь, мол, что ты переживаешь - будешь богатой вдовой. Просто он продумывал все до мелочей, что ведь есть семья, и если что, чтоб были какие-то защиты, выплаты и так дальше. Но никто тогда не думал, что выйдет все по-серьезному.

Он уехал 9 июля, но никогда не говорил, где они были. Это потом уже ребята рассказали, что был Славянск, Попасная, в общем, много мест, я даже все уже и не припомню. Ну, и Иловайск.

Макс ни разу не приезжал. В момент Иловайска у них как раз должна была быть первая ротация. И тогда, когда парни в "Миротворце" узнали про то, куда их отправляют, муж позвонил и сказал, что многие написали заявление про увольнение. Я спросила, а ты чего не пишешь? А он мне, что нет, я стойкий, я не буду этого делать.

А уже после "коридора" нам позвонили и сказали, что был бой, что Максим ранен и надо его искать. Как искать? Начали звонить в госпитали - Харьков, Днепр. В фейсбуке и семья, и знакомые выкладывали его фотографии. Через неделю после этой новости мы с его мамой решили поехать в Днепр и Запорожье. Два дня были там, обыскали больницы. В итоге уже парни, которые были с ним в Иловайске, рассказывали, что он был серьезно ранен,  поэтому ясно, что надо было проверять и вариант смерти – и мы поехали по моргам , но безуспешно. Вернулись домой. Нашли бойцов, которые были в плену. Один из них, Рома Залесский, как раз лежал в областной больнице на Лукьяновке. Мы приехали к нему с родителями Макса - и он нам сообщил, что мой муж точно погиб. Рассказал, как они переносили его в хату, оттуда в погреб, потом еще куда-то. Но у него были перебиты паховые артерии ног – и кровь била фонтаном. Рассказывал, что пытался и "Целокс" засыпать и жгутовать , но спасти не удалось. Еще Рома сказал, что потом спрашивал своего хирурга, что нужно было сделать при таком ранении, а он сказал, что срочно отправлять на операционный стол. Свидетелем того, что Максим умер, был еще один боец Иван Гуща, я с ним тоже общалась. Он когда заходил к раненым в подвал, увидел, что Макс уже мертв.

Максима мы похоронили 21 сентября 2014 года. Его нашли ребята из "Эвакуации-200". И если бы не они, я бы до сих пор считала его без вести пропавшим.

Уже в Киеве мы ходили с мамой и с другом Максима, нашим кумом, крестным дочки Марии, на опознание. Тело было закрыто по шею. По голове и лицу я Макса узнала, патологоанатом открыл рот и показал мне зубы, потому что я точно знала, какие муж лечил, какие вырвал. А по фотографиям, которые привозил Паша Нетесов, видно жгут на ноге. В медицинском заключении написано: осколочное ранение, геморрагический шок. Я когда прочитала, начала рыться в интернете, искать пояснение этому термину – как этот шок выражается, что человек при этом чувствует. Просто мне хотелось понимать все, что он пережил. Мне очень страшно представить эти минуты, что он думал, о чем, когда осознал что умрет - это ведь была не мгновенная смерть.

Мені хотілося розуміти все, що він пережив: про що думав, коли усвідомив, що помре - це ж була не миттєва смерть, - спогади сімї загиблого під Іловайськом добровольця Максима Сухенка 05

Мы начали с Максом встречаться, когда ему было 19 лет. Через три года поженились - и он мне тогда еще говорил, что жизнь короткая, в 40 уже умру. Я и возмущалась, и превращала такие беседы в шутку, ну, вот неясно откуда у него эти мысли были. Когда познакомились, он работал в информационном центре, который обслуживал офисную технику. И потом по этой стезе шел все время. Работал в основном по частным фирмам. А в последнее время с сестрой - у нее своя швейная мастерская, а он занимался программированием машинки, которая вышивает разные рисунки. В 14-ом они начали шить разгрузки – это была его идея. Он, занимаясь страйкболом, знал, в чем будет удобнее бегать и ползать, куда девать рожки, аптечки и так дальше. То есть продумывал дизайн. И сестра до сих пор продолжает это делать, теперь в честь Максима на каждом изделии есть бирочка "Мах-SV" - Максим Сухенко Владимирович, у него и подпись была МСВ, что в паспорте, что на разных документах.

Родители Макса очень патриотические люди – в семье когда-то был репрессирован его дедушка за проукраинские убеждения, и Макс был воспитан, как патриот. И дети его "тато" называли, потому что у бабушки и дедушки все общаются только на украинском. Он много читал: и историю, и какие-то научные вещи. Обо всем хотел иметь свое представление и делал свой анализ о любых событиях. Полежать попить пиво – это не про Максима. У нас дома вечно все было прожжено, покоцано - он постоянно что-то изобретал: то новый сорт пороха, то еще что-нибудь. В квартире была целая мастерская: он чинил всем друзьям страйкбольные автоматы, и много чего другого.

Было, Макс меня возил на полигон стрелять и рассказывал разницу между патронами. Еще до всех событий они с кумом начали собирать дроны. Заказывали детали из Китая. Покупали пластиковые коробки, в которые люди обеды пакуют, - это был корпус. Они хотели сделать в Киеве быструю воздушную почту. То есть можно сказать, что он был экспериментатором-изобретателем. У нас есть кладовка. Я ее до сих пор не разбирала – там хаос, но там все его инструменты.

Когда он погиб, за первые полгода я поняла, что оказывается, он столько всего делал, а я даже не замечала. Это огромный кусок быта, жизни. Я ко многим вещам просто не прикасалась. И я поначалу автоматически к нему обращалась, когда нужна была помощь, а потом – раз – и понимала, что не к кому обращаться. Теперь мне полностью приходится все тянуть на себе.

У меня пропала жизнерадостность. Казалось бы, вроде сейчас уже быт наладила, дети устроены, работаю - и раньше при таких обстоятельствах я бы чувствовала себя счастливой. А сейчас нет этого ощущения. Но отвлекаюсь от этих мыслей по-разному: работа, которую люблю, я юрист. Плюс делаю себе маленькие подарки. Ну и дети. Но, конечно, я с ними не очень справляюсь - я плохая мама. У нас раньше был уклад в жизни: я везу девочек в школу, Максим забирает. Вечером все дома - делаются уроки, готовится еда, читаются сказки на ночь. А теперь все иначе: сказки им уже не интересны, и теперь во многом детям приходится быть самостоятельными. Сейчас они сами ходят в школу и возвращаются домой. Разогревают еду или готовят что-то минимальное. Другие мамы воюют с компьютерами, чтоб не сидели долго, а у меня это как раз время что-то сделать для себя. Это плохо, но иначе не получается.

А вообще, тяжело, но кто-то, кажется, из психологов сказал, что вот эта боль, она должна переродиться в какую-то светлую память и гордость. И я делаю все, чтоб дети это так и воспринимали. Я отдала вещи Максима в несколько музеев. Соглашаюсь на интервью о нем. В школе, в поликлинике, даже в ЖЭКе висят фотографии погибших нашего района – это инициатива районной и городской администрации, и сначала мне было очень больно видеть на них Макса, но сейчас я понимаю, насколько это важно, ведь это память о нем.

Я мечтаю о благополучии детей. Максим ведь ради этого шел воевать. Потому хочется, чтобы у них было все хорошо. Для меня его смерть не напрасна, и думаю, не только для меня – ведь общество понемногу меняется, хотя и страшную цену приходится за это платить.

 Текст и фото: Вика Ясинская, "Цензор.НЕТ"

Источник: https://ua.censor.net.ua/r3044572
TUZwaVVtZGtSME13VERkU1owNUhWekJhWTJjd1dVUlJkblJIUWpCYVlsRjFaRWRDTUZsNlVYVjBReXRNWkVkRU1FeHlVbWRPUTNjd1dtWlJkbVJIUWpCWmVsRjFkRU1yTUZwalp6Qk1URkpzZEVNMU1Fd3pVWFZET0hZd1N5OVNaMlJETkRCTU0xSm5aRWROTUV4eVVYTkRSRkZyZEVkWE1FeHlVWE5ET0hZd1dVaFJkazVETVRCWlJGSm5kRWROWms1RE1EQk1OMUZ6WkVkQk1FdzNVWE4wUXlzd1RIWlNhazVIUnpCYVdUMD0=
Коментувати
Сортувати:
у вигляді дерева
за датою
за ім’ям користувача
за рейтингом
 
 
 
 
 
 вгору